Добавить в избранное
Андрей Тарковский

«Я не могу жить в России...»

Безотносительно намерениям самого режиссера, Тарковский для российского (советского) кино — это «наше все». Это образ русского художника для Запада и образ задушенного Мессии — для России. Случай Тарковского — это случай советской интеллигенции как класса (а не прослойки). С его амбициями и раздвоенностью, энергией, нежизнеспособностью и заботой о собственном предназначении. Речь идет о норме выпадения из нормы, о стереотипах индивидуального поведения, то есть о константах клановой принадлежности, породивших этого Творца и Художника (непременно с большой буквы).

При этом роль Тарковского в отечественной культуре уникальна. Он был призван заполнить пустоту, поскольку пытался построить на обломках не работавших в среде либеральной интеллигенции мифологических структур свою ( и соответственно ее) мифологию.

Мотивы насилия, бескомпромиссного противостояния обстоятельствам, ожидание чуда — сквозная тема фильмов Тарковского и одновременно тема его судьбы, как бы мессианской предуготовленности, которую он, разумеется, сам прекрасно осознавал. Тарковский — первый из поколения шестидесятников очнулся от эйфории «оттепели» и погасил в себе социальный романтизм, усомнился в наивном представлении об уничтоженной зоне. Пока М. Хуциев восстанавливал попранные ленинские нормы в фильме «Мне двадцать лет», Тарковский, не веря в утешительную передышку, собирал силы для будущего отрезвления и выживания.

Индивидуальный путь Тарковского — это путь заложника поколения шестидесятников с его риторикой и ангажированостью, гражданским пафосом и изнуряющей борьбой за «духовно-нравственные идеалы».

Быть изгоем в зоне и одновременно с гордостью ощущать свою избранность — одна из главных заповедей советской прогрессивной интеллигенции. У Тарковского она приобрела щемящий обертон. Сиротство в зоне — его сквозная тема. Но в зоне, чтобы не погибнуть, сироты должны самоутверждаться. К тому же они всегда поддержаны экстремальной ситуацией. Войной в «Ивановом детстве», татарским нашествием в «Андрее Рублеве», таинственным Океаном в «Солярисе», опасной зоной в «Сталкере», эмиграцией в «Ностальгии», угрозой третьей мировой войны в «Жертвоприношении», семейным надрывом в «Зеркале».

Муторная атмосфера его картин — это, в сущности, образ неизживаемого проклятия, которым отмечен неприкаянный советский человек — обитатель зоны. Фильмы Тарковского с их снами, вышибающими из-под ног искореженную реальность; с их прологами, указующими лейтмотивы режиссера; с их провалами между визуальным величием и тривиальностью текста; с их метафоричностью, поднимающей зрителя над прозой жизни, — создали его неповторимый авторский стиль, но и его манерность.

Советский человек всегда стоял перед выбором: либо «спасти мир», исходя из глобальных социальных задач, либо призывать к духовному самоусовершенствованию. В семидесятые годы роль поводыря предназначалась именно художнику, противопоставившему себя власти и обществу, но и неосмотрительно разорвавшему казавшиеся опасными связи с обыденным сознанием.

Эволюция режиссера от бесхитростного и неожиданного «Иванова детства» до вычурного и исповедального «Жертвоприношения» — это попытка укротить жестокую зону волевым выбором. Поступком. Говорить или молчать в фильмах Тарковского — значит действовать. Молчит с «чужими» партизан Иван, налагает на себя обет молчания Рублев, отрезают язык у скомороха, молчит сын героя в «Жертвоприношении», который, в свою очередь, принимает обет молчания, и наконец, последние слова последнего фильма Тарковского принадлежат заговорившему мальчику: «В начале было слово».

Слову — поступку, слову — наказанию Тарковский придавал не толко социальный, но и экзистенциальный смысл. Знаменитый эпизод в «Зеркале», где матери героя привиделась ошибка в слове, которая могла повлечь лагерную зону, — реальность, формировавшая из мальчиков — будущих шестидесятников — особый тип советского художника, придававшим слову грандиозное значение. Но этот эпизод в типографии означал и другое: свободолюбивым, но зависимым, ущемленных жителям зоны надо быть всегда начеку и никогда не расслабляться. Можно только тосковать по неиспробованным чувствам.

Стремительный проезд на автомобиле в «Солярисе» , когда почти совпадает экранное и физическое время, по бесконечной извилистой дороге, — это головокружительный путь изгоя. Путь смертника или самоубийцы.

Герои Тарковского — медиумы авторской воли — не могут свободно дышать ни в прекрасной Италии, ни на космической станции, ни в России 15 века, ни в Швеции на закате 20, ни в Москве... Запись в римском дневнике 1984 года: «Я не могу жить в России, и здесь я тоже не могу жить!» — не только вопль вынужденного эмигранта, но и первичный импульс творчества Тарковского. Слывшего пророком, не будучи им, в отечестве, и полагавшего, что высокое должно быть адекватно высокому, жертвенность — жертвоприношению, а искусство — иметь сакральные функции. Хотя финальные слова авторского голоса «Я хотел быть просто счастливым» в автобиографическом «Зеркале» свидетельствуют о другом. Не вышло.



Источник: www.tarchok.castalia.ru
   
© 2007